Сульвик — шведский детский рай

В Швеции, неподалёку от Йерны, которая не так далеко от Стокгольма, есть самая свободная школа, в которой в принципе никто никого не заставляет что-либо делать.

Принцип ненасилия — основной принцип интуитивной педагогики. Все дети без исключения хотят учиться — нужно искать пути для них естественные. Для этого нужно самому развивать свою интуицию — учиться чувствовать, когда, как и что уместно предложить детям. Чтобы развивать интуицию важно научиться чувствовать самого себя: что ты реально хочешь и что от тебя хочет внешний мир.

Для этого нужно много играть в самые разные игры — в жмурки, в игры на равновесие, на взаимодействие.  Школа Сульвик создана Пэром Альбумом сотоварищи.

Пэр — музыкант и мастер работы с голосом. Он учился у самой фрау Вербек — автора одноимённой певческой школы. Кстати в основе развития там тоже лежит ненасилие самого себя.

«Как дневник. Рассказы учительницы.» Марина Аромштам 

«…Я приехала в Швецию за уроком «свободного воспитания».

Мне сказали, что я ничего в этом не понимаю — ни в свободе, ни в демократии. Да и в воспитании тоже.

Вот увижу Пера и тогда, может быть, пойму.

Может быть. Что-нибудь.

А так я даже и человеком до конца не могу считаться.

В общем, в конце концов я оказалась в Швеции, в каком-то затерянном месте, где были лишь лес и камни. Такие огромные валуны с моховыми бородами. Они обнаруживались везде, в самых неожиданных местах. Вот идешь ты по лесу, и вдруг между соснами лежит такой камень — в напоминание, что люди — молокососы, хотя и воображают о себе невесть что.

Среди сосен и валунов стоит школьный поселок. Но если не знать, что это именно школьный поселок, ни за что не догадаешься, что здесь стоит. Деревянные бараки на фоне средневековых развалин. То ли остатки деревни после нашествия вражеских рыцарей, то ли свергнувшее феодала поселение свободных мастеров. А над всем этим подвешено огромное количество веревок — очень толстых и потоньше, на манер тарзанок. Такая паутина таинственного назначения. Воздушные пути.

Это не шутка. По веревкам в разных направлениях передвигаются дети. Конечно, они могут ходить и по земле. Но могут и по веревкам. Зависит от настроения. Мне сказали, учителя тоже так могут. В смысле, передвигаться по веревкам. Из барака в барак. Или в столовую. Вот сидишь ты, к примеру, на сосне и медитируешь. А тут время обеда подходит. Чтобы не было резкого перепада давления в образе мыслей, ты не спускаешься на дорожку, а хватаешься за ближайшую веревку и прыгаешь. На другую сосну. Или на крышу. А с этой крыши на крышу столовой, то есть до пункта назначения.

Крыши тут вполне обжиты. Карлсон отдыхает. Хотя он родился в Швеции. Может, у него были образцы для подражания?

Наша учебная группа приехала поздно вечером. Нас поселили в деревянном бараке. Мы сдвинули деревянные столы и разложили на них свои спальники. Вполне привычная походная ситуация. С претензией на удобства: спишь все-таки не на полу.

Позже выяснилось, что это никакой не барак. Это школьное здание. Просто построенное по принципу «природосообразности и естественности»: все-все-все деревянное, отопление дровяное, освещение свечное.

Но это к слову. Утром я проснулась от страшного грохота над головой. Выскакиваю на улицу и вижу: на нашей крыше толпятся дети всех размеров. И не просто так толпятся, а в очереди стоят. К стартовой линии. Как подойдет их очередь, они разбегаются и прыгают с крыши на крышу. Наша-то крыша плоская, а та, куда прыгают, двускатная: перепрыгнув, попадаешь на карниз. И надо как-то там ухватиться и вскарабкаться до конька. Что потом происходит, не видно. Возможно, потом они катятся по скату крыши, как с горки.

У меня прямо сердце зашлось. Ужас-то, ужас! Сейчас как начнут падать! Как начнут руки-ноги ломать.

Я (как продукт отечественного производства) бросилась за помощью: взрослые, где вы? Вмешайтесь!

И обнаружила взрослого, учителя семиклассников. Он стоял с другой стороны барака и подсаживал их. Подсаживал! Представляете? Я ему, заикаясь:

— А как насчет травматизма? Вдруг кто-нибудь упадет?

Он только плечами пожал:

— Почему он должен упасть? Он же не хочет упасть. Он же по правилам прыгает. Он знает, что я слежу. Все обговорено.

— И что же, у вас тут никто никогда руки себе не ломает?

А он так спокойно:

— А у вас? Ведь руку и на ровном месте сломать можно. Если ребенок двигаться не умеет.

Одного этого достаточно, чтобы в традиционных педагогических мозгах образовалась трещина. Но тарзанки и прыжки — это следствие. Производное от демократии.

Взять, к примеру, управление школой. У школы нет директора.

Зато у нее есть Пер (автор проекта), который придумал дровяное отопление и веревки, и вообще всю эту школу. Я спросила: «Кто же тогда Пер, если он не директор?» В ответ пожали плечами: «Кто? Ну, просто Пер». Обожаю такие ответы.

В Англии меня научили русской поговорке:

— Почему-почему? Потому что на «у»!

Пер Альбум — учитель музыки и организатор школы

Хотя «Пер» не кончается на «у». И даже не начинается. Пер вообще не учитель в классическом смысле слова. У него нет педагогического образования. Но он не переживает. Он считает, что будущих педагогов учат неправильно и такое обучение только вредит делу.

Я, к примеру, наглядный образчик такого испорченного материала: зашоренность, закомплексованность.

Нулевое представление о детской свободе и саморазвитии. Непонимание элементарных вещей.

* * *  

Когда-то Пер был инженером. А потом стал музыкантом и композитором. Пер может играть на всем, что попадется под руку, на всем, что может и не может звучать. Знаете, как он отбирает учителей? Единственный критерий — чтобы умели петь. То есть отбирает не он, а коллегия. И никому, конечно, не говорят: хотите у нас работать, спойте арию из оперы Верди. Говорят и спрашивают что-то другое. Но как-то так получается, что все учителя в придуманной Пером школе (где он не директор) поют. Хочешь — на два голоса, хочешь — на три, хочешь — вообще на все имеющиеся в музыкальной природе голоса. И, получается, это чуть ли не самое важное — чтобы учитель умел петь. Возможно, это не изначальное умение. Возможно, оно просто заразно, и если ты начинаешь работать в школе «по Перу», то волей-неволей запоешь.

Кроме поющих учителей, у школы есть еще одна замечательная особенность. Может быть, поважнее первой. Здесь ничему не учат.

То есть Пер, конечно, так не говорит. Он говорит: «Мы никого не насилуем знаниями. Мы не ломаем чужую волю. Мы воспитываем детей к свободе».

Пер говорит это по-английски, ведь я не говорю по-шведски. И никто из нашей группы по-шведски не говорит. Мы объясняемся по-английски. И я записываю то, что услышала: «Мы воспитываем детей к свободе». Я не знаю, как точнее перевести эту фразу, чтобы было литературно.

Ребенок, говорит Пер, должен испытывать интеллектуальный голод, чтобы есть с аппетитом те блюда, которые ему предлагают. Он имеет в виду «познавательную пищу». Только тогда она будет хорошо перевариваться. С толком. И ее питательные вещества будут куда-то там попадать, что способствует развитию чувства свободы. Это чувство, считает Пер, человеку дано лишь в зачатке. Как и все остальные чувства. Его надо развивать. За счет специальной системы воспитания. За счет вот этого самого принципа интеллектуального голода, за счет особого подхода к приготовлению интеллектуальной пищи и особых упражнений души.

Пер и дом, построенный им по собственным идеям.

Наверное, Пер мог стать интересным поваром. Но он стал педагогом и решил, что музыка — главное в обучении. И всю свою педагогическую систему построил на основе музыкальных ловушек. (Для этого и нужно, чтобы учителя в его школе умели петь.)

Каждый день начинается с общей спевки. Все педагоги и дети, которые интеллектуально проголодались (то есть те, у которых есть добрая воля к познанию), собираются в концертном доме — в самом большом бараке, где нет столов, а есть деревянные сидения в форме амфитеатра и круглое пространство сцены. В самом устройстве сцены и зала чувствуется нечто шаманское.

Пер делает знак рукой, учителя начинают петь. На три голоса. Или каноном. Или еще как-нибудь. И это так красиво, так захватывающе, что ты не можешь пройти мимо. Даже если ты — подросток лет двенадцати, и с утра у тебя почти никогда нет никакого познавательного аппетита — ты в принципе не настроен на прием интеллектуальной пищи. Но ты — как древнегреческий мореплаватель, который не в состоянии миновать остров с сиренами. Тебя так и тянет заглянуть в этот самый концертный дом, где поют на три голоса учителя. Не для тебя — для себя, для своего удовольствия. На каком-то незнакомом тебе языке. Потому что поют не только по-шведски, но и по-английски, по-немецки. На латыни. О чем они поют-то? Ты должен войти, посмотреть. Ты бы послушал (интересно ведь, правда), но стыдно в этом признаться — пока еще стыдно. Ты ведь такой самостоятельный, самоценный. И сдались тебе эти взрослые. Но они, заразы, поют. Ты входишь и видишь: Пер дирижирует. А внизу, на сцене, стоит огроменный такой барабан. Невероятных размеров. Время от времени по нему большой колотушкой ударяет такой же, как ты. И барабан гудит густым низким басом, потрясая до глубины души. Этот барабан Пер привез из Африки. Совсем недавно. И в честь их приезда — Пера и барабана — тогда устроили праздник. Но ты не понимал, почему. Ты не знал: барабан станет главной приманкой в устроенной Пером ловушке. Ты пробуешь сделать вид, что все сразу понял про барабан и тебе нисколечко не интересно. Чтобы все это поняли, ты выходишь, громко хлопнув дверью: тебе, как и раньше, плевать на интеллектуальную пищу.

А никто и не заставляет.

Ты вышел, хлопнув дверью, а они продолжают петь. На разные голоса. И явно получают от этого удовольствие. А барабан гудит густым басом. И от этого мурашки по коже. И тянет туда, обратно, ну прямо как магнитом.

Ты чувствуешь — нужно вернуться. И возвращаешься — потихоньку, чтобы было не очень заметно, забираешься на галерку и начинаешь тихонечко подпевать, пробуешь встроиться в ту струю, что звучит низко: мужчина должен петь низко. Или наоборот, вдруг осмелишься взять очень высокий звук — верхнее ля. Потому что все другие поют низко, а ты можешь петь высоко — так же как Пер.

И вместе с этим «ля» ты взлетаешь. Не в натуре, конечно. А может, и в натуре. Никто ведь точно не знает, что именно в человеке способно взлететь. Без самолета, само по себе. И потом набираешься окаянства, подходишь к Перу и говоришь: хочу учиться играть. Вот на том африканском барабане. Может, ты даже скажешь, что хочешь выучить ноты. Как до этого ты попросил показать тебе буквы. Нужно было учить роль к сказке. Ее нужно было учить по листочкам с буквами. А ты не знал букв и попросил, чтобы тебе про них рассказали. И очень быстро выучил алфавит. За две недели стал читать. А до этого совсем не читал. До этого плевать тебе было на буквы.

Но если ты еще не хочешь учить ноты и не хочешь учить буквы, ты можешь заниматься другими делами — лепить или рисовать. Или лазить по веревкам. Ты можешь не лепить и не рисовать, хотя это почти невозможно. Пер говорит, это невозможно. Ребенок хочет дела. Он не может жить без дела. Просто он должен сам его выбирать. Но если вдруг он ничего не хочет, он будет лазить. От этого он никогда не откажется, потому что мечтает оторваться от земли. Все дети мечтают. Даже некоторые взрослые мечтают. Но не знают, как. Для этого и нужны веревки.

Раньше Пер был инженером, и про веревки он все понимает: как они должны висеть, чтобы описывать разные траектории — эллипсы, и окружности, и сумасшедшие восьмерки. Ведь это не просто веревки — это геометрия. С помощью геометрии выстраивается пространство. А пространство невероятно разнообразно, и в нем можно по-разному двигаться. Это самое важное, что должен усвоить ребенок. Чем больше способов передвижения, тем выше ощущение свободы. Ребенок может не знать формул и не уметь рассчитывать длину окружности в зависимости от ее радиуса. Но он все равно будет знать про окружность. Может быть, больше, чем тот, кто умеет считать. Он будет знать ее своим телом. И еще чем-то внутри себя, о чем Пер очень печется.

* * *  

Ну скажите, как тут не попасться?

В эти ловушки из музыки и барабанов?

Я не про детей. Я про саму себя.

У меня временно наступило измененное состояние сознания. Иначе с чего бы я стала раздумывать, нельзя ли по возвращении в родную страну и родную школу развесить в классе веревки? Приходит к тебе комиссия, а дети во время урока висят вниз головой и слегка покачиваются, упираясь одной ногой в потолок. А если у дамы из управления возникнут вопросы, ты с умным видом ей объяснишь: это новое слово в методике. Мы, знаете, чем сейчас заняты? Там вот, под потолком? Мы развиваем речь. Да, вы правы, ни слова не слышно. И мы всего лишь качаемся из стороны в сторону. Так мы паузы переживаем! Поскольку нет речи без пауз. Нет без молчания слова. К тому же под потолком у детей возникает совершенно новое ощущение акустики…

Но я лишь недолго могу пребывать в измененном состоянии сознания. Довольно быстро о себе дают знать «старые раны», то есть комплексы. Издержки педагогического образования, которое Пер видел в гробу. Педагогическое образование мешает мне взять и без оглядки подвесить всех под потолком. Я начинаю думать: а вдруг у того-то и у того-то повышенное внутричерепное давление? Ведь им тогда нельзя? А этот, с плохой координацией, ему ведь там покажется неуютно? Будет висеть и бояться, вместо того чтобы думать над смыслом жизни. А третий вообще решит, что он муха. И молчание — золото, кто же спорит? Но без слов не обойтись.

Вдобавок к комплексам у меня нет доверия к жизни. Это выяснилось по ходу дела. Пер изо всех сил старался относиться к нам терпимо, хотя мы в его глазах были учительским браком. Он желал нам добра — нам, бедным учителям перестроившейся России. Мы только-только пригубили свободы…

В общем, он желал нам добра и хотел помочь немного исправиться.

Мы слишком привыкли доверять своим глазам, сказал Пер. Мы доверяем тому, что видим. А глаза — не всегда хороший советчик. Нужно верить шестому чувству. Только шестое чувство дает полноценное ощущение свободы. Чтобы оно развивалось, надо ходить спиной вперед. Двигаясь так, ты уже не можешь полагаться на глаза: они уже не в состоянии обеспечить тебе безопасность. И тело учится жить по-новому, с большим доверием к жизни.

Можно сразу проверить, сколько в нас доверия к жизни. Прямо здесь, на занятии. Для этого надо влезть на стол, повернуться спиной к стоящим внизу, выпрямиться, насколько возможно, и упасть навзничь. А те, кто внизу, должны тебя поймать.

Так вот я, несмотря на слегка измененное за неделю сознание, не полезла на стол и не стала падать. Из чего следовало, что доверия к жизни у меня нет совсем.

Конечно, мне очень нравится Пер. Хотя я плохо пою. То есть совсем не пою.

Когда-то в детстве я любила петь. Но мое пение услышал папа. У папы был абсолютный слух. Он даже играл в оркестре на балалайке. Хотя и был учителем русского языка. Папа услышал, как я пою, и сказал: «Закрой рот и не мучай мои перепонки!» Я, послушная девочка, закрыла рот. И больше никогда не пела. Ни при папе, ни без папы. Пер хотел изменить ситуацию, потому что учителя должны петь. Но я все время думала о том, что и у Пера абсолютный слух. И он мне так нравится, а я вдруг начну терзать его барабанные перепонки. Так что запеть у меня не получилось.

Но здесь, при проверке на доверие к жизни, Пер оказался неправ. На мой взгляд, он сплоховал с выбором теста. Не продумал сопутствующих факторов. Кого он поставил меня ловить? Людиного мужа? Если Люда вышла за этого типа замуж, то, наверное, просто обязана падать с любой высоты в его направлении и рассчитывать, что он ее поймает. Он же не хочет жить с женой-инвалидом? Но при чем тут я? Мне Людин муж ничем не обязан. К тому же мы с Людой как-то неправильно конкурируем в этой поездке. Мало ли что в связи с этим придет в голову ее мужу?

А другой? Мне пришлось довольно резко дать ему понять, что командировочные романы — в частности, с ним — не входят в программу моего пребывания в Швеции. И теперь он будет меня ловить? А я буду испытывать доверие к жизни? Даже у таких гениальных музыкантов, у таких придумщиков школ, как Пер, бывают проколы. Например, по части оценки эротической составляющей жизни. Или мотивов, толкающих нас на демонстрацию своих возможностей.

А зачем мне лезть на тарзанку, скажите на милость? Это была какая-то особая тарзанка, развивающая чувство касательной. И Перовские школьники довольно лихо вычерчивали касательную в воздухе. Но для всех вновь прибывших взрослых «полет» заканчивался одинаково: они что-то неправильно рассчитывали — силу толчка или время торможения — и их самым беспощадным образом проволакивало по земле метров пять-шесть.

Ну, зачем мне нужно было именно в тот момент обдирать колени? Там же не было моих детей!

Ведь как работает механизм сосуществования с детьми? Ты едешь на лыжах, бежишь по хорошей, накатанной лыжне. Ты любишь бегать по накатанной лыжне, и потому бежишь быстро. А они — за тобой. Они еще не умеют так быстро, но они видят, что ты — впереди. И тоже бегут. А тут вдруг овраг. Неожиданный, непредсказуемый. Его не должно было быть, а ты не любишь кататься с горок. Ты часто падаешь, а это не очень приятно. Но дети бегут за тобой, и надо съезжать в овраг. Тогда ты делаешь вид, что всю жизнь только и делала, что съезжала в овраги. Съехать в овраг — это тебе раз плюнуть. Ты говоришь: нужно слегка наклониться вперед и немного согнуть колени, будто бы сел на стул. И зажать палки подмышками. И смотреть вперед. Тогда будет легко. После этого ты приседаешь так, чтобы чувствовать этот воображаемый стул, зажимаешь палки, как требуется, и съезжаешь — уверенно и спокойно. Будто это и правда раз плюнуть. И не падаешь — потому что нельзя. А потом кричишь снизу: «Давай!» И они съезжают за тобой. Кто-то, конечно, падает. Но это неважно. Ты говоришь: давайте тренироваться. Давайте штурмовать этот проклятый овраг, чтобы больше никогда его не бояться. Чтобы он не был для нас препятствием. И снова съезжаешь. И так до тех пор, пока не научишься кататься с горки. Под благовидным предлогом, что учишь кататься детей.

Если б здесь были мои дети, я бы на эту тарзанку, конечно, полезла.

А так перед кем мне было выпендриваться? Перед Людиным мужем? Или перед другим типом? Пера я своей отвагой вряд ли проняла бы. Для него это проза жизни. Короче говоря, мне не хватило стимулов.

Но я все это запомню — про пение и про тарзанки. И про шестое чувство.

* * *  

В школу Пера ходят разные дети. Говорят, он собирает со всей округи детей наркоманов и проституток. Еще здесь учатся дети эмигрантов и матерей-одиночек.

И дети родителей, сдвинутых на идее свободы; эти платят полную стоимость. Школа-то частная. Существует за счет родительской платы и спонсоров.

И все эти дети, как оказалось, не прочь примериться к роли Ромео или Джульетты. Иными словами, они играют Шекспира. На импровизированной сцене. В тех самых развалинах, напоминающих рыцарский замок, которые своей экзотичностью поражают воображение случайного прохожего.

Развалины появились вопреки организационным расчетам Пера.

Сначала Пер считал, что воспитать к свободе можно исключительно при печном отоплении и свечном освещении. Наверное, для того имеются столь же глубокие основания, как и в системе подвешивания веревок, — близость к природе и все такое. Мол, быт учит сам по себе, и нет лучшего учителя для ребенка, чем живое дерево, представленное стенами барака. Но потом Пер все-таки решил уступить прогрессу и допустить на территорию школы каменные постройки с электрическим освещением — для разнообразия и расширения образовательных возможностей. За счет эффекта контраста (это предположение). А может быть, камень, особенно необработанный, тоже отвечает каким-нибудь органическим потребностям детей и не будет сильно выбиваться из окружающего пейзажа на фоне валунов ледникового периода.

В результате решили построить замок на манер средневекового. Нехилое такое решение для маленькой сельской школы без государственных дотаций. И, что удивительно, почти построили, но в процессе строительства замок взял и сгорел. Кто-то что-то не так включил или выключил (издержки привычки к свечам). Случилось замыкание и возник пожар. У наркоманов и проституток, и тем более у любителей свободы не так много денег, чтобы платить за строительство замков после каждого пожара. Поэтому восстанавливали замок очень медленно. Но то, что осталось, использовали — для спектаклей. Вот там я и смотрела «Ромео и Джульетту». В каждой сцене — новый Ромео и новая Джульетта. Потому что многим хочется попробовать «как они». И хочется выпустить наружу то, что бьется внутри.

Это мне очень понятно. Несмотря на мои комплексы и недоверие к жизни. И объяснение звучит убедительнее, чем про интеллектуальный голод: голод по эстетической форме чувств, жажда красивых переживаний. Потому что пока носишь все внутри — всю эту сумасшедшую подростковую сексуальность, эту тоску по телесной близости, которая как-то непонятно связана с душой, а тебе еще ничего нельзя, — это кажется дрянью, чем-то запредельным и непристойным. Но дрянь эта крайне необходима. Как воздух. Никуда тебе от нее не деться. И ты готов на подвиг, ты готов играть со смертью, чтобы эта дрянь перестала быть дрянью, а все бы сказали: ого! Как высоко он подпрыгнул! Пожалуй, можно разрешить ему с кем-нибудь трахнуться! На законных основаниях. Как Ромео и Джульетте. Ну, может быть, не прямо сейчас, а чуть попозже. Немного попозже — можно.

Я все время про это думаю. Про то, как одиноки дети в своих невысказанных чувствах. Особенно в любви. Будто их оторвало от земли, а посадочная площадка не предусмотрена. Потому что нет законных оснований.

Пер говорит, надо найти основания. Надо говорить с ними обо всем самом важном на понятном им языке. Пер учит нас этому языку — специальным играм «жизни и смерти». Это всего лишь жмурки. Такие хитрые жмурки, со свечками и ножами.

Двое с завязанными глазами ходят внутри круга под бой барабанов (без барабанов — ну никуда. Священная архаика!). Они не просто ходят. Они должны найти друг друга. У каждого в руке нож. С обнаженным, остро наточенным лезвием. И ты не просто ищешь партнера. Ты должен коснуться острием ножа его груди. Пер говорит: для пущей убедительности мальчиков нужно обнажать до пояса. Это игра. Но если не рассчитать, можно порезать другого. Нанести ему рану.

И с огнем то же самое. Ты осторожно несешь свечу — так, чтобы не потухло пламя. Ты должен передать ее другому, прямо в открытую навстречу тебе ладонь. Одно неловкое движение — и обожжешь ему пальцы. Ты ведь не хочешь этого? Поэтому нельзя торопиться. Нельзя делать резких движений. Вообще случайных движений. И надо напрягать шестое чувство, изо всех сил напрягать шестое чувство. Ведь у тебя завязаны глаза, и в обычном смысле ты слеп. Как прорицатели и великие певцы древности. Надо смотреть внутрь себя. Это помогает сдерживать внешние импульсы. Это учит управлять собой.

А еще есть театр. Выдуманная жизнь, но почти как настоящая. И тут все можно. И совершать подвиг, и любить. Вроде бы понарошку и будто бы на самом деле. А главное — даже если ты, то есть твой герой, во время спектакля умер (или во время большой игры), ты потом, за рамками спектакля, дашь ему, герою, эту пресловутую эстетическую оценку: он ведь подвиг совершил! А вместе с ним — и какая-то важная часть тебя. И ты будто бы знаешь про себя, на что способен. Что можешь «подпрыгнуть», если потребуется.

Это очень много значит. Очень.

Ты будешь жить с этим героическим внутри, как будто это твой капитал, как будто это гарантия твоего человеческого качества — даже если жизнь вокруг будет нормальная и подвигов не потребуется…»

Фото: http://russkij-waldorf.livejournal.com/101430.html