Наша школа делала упор на универсальные навыки, не на знания

Фото: Фёдор Мальгинов

Уже несколько недель школа самоопределения имени Тубельского находится в центре конфликта родителей и учеников с администрацией и московским департаментом образования. Мы поговорили с одним из бывших учеников школы Сергеем Дмитриевым о том, как были устроены школа и учебный процесс изнутри до того, как школьная администрация решила всё поменять. 

Сергей Дмитриев – музыкант в ВИА «Терпение» и «Сад им. Фёдора», преподаватель английского и музыки в «Новой образовательной среде» и выпускник школы самоопределения имени А.Н. Тубельского.

— Сергей, расскажите, как вы попали в Школу самоопределения имени Тубельского, просто пошли по месту жительства или были какие-то другие причины?
— Я недалеко живу, и знакомые нам посоветовали именно эту школу из всех окрестных. Но в школе много было и таких детей, кто ездил издалека.

— В каком классе пришли туда?
— Я с первого класса там учился.

— Какие дети с вами учились? Есть мнение, что туда отдают необучаемых или трудных детей, от которых отказались другие школы.
— Были и такие случаи. Но школа всегда настораживается, когда туда отдают «трудных» детей. Когда к нам приходили ученики в старшие классы, перед зачислением собиралась некая комиссия из учеников и учителей. С кандидатом долго говорили, чтобы вынести рекомендацию, стоит ему идти к нам или нет. В школе было очень много свободы и считалось, что людям, которые привыкли безответственно к ней относиться, это может быть вредно, они не смогут у нас учиться. Одно дело, когда ты растёшь в этой свободе и привыкаешь к тому, чтобы нести ответственность за то, как строишь свою жизнь. И совсем другое – когда приходишь в старших классах.

— Вы когда-нибудь жалели, что учитесь там, а не в обычной школе?
— Пока я учился, мне не всегда было хорошо. Но не было желания именно в обычной школе учиться.

— Что не нравилось?
— Это были переживания не по поводу учебного процесса. У меня был период, когда я очень плохо учился, мало ходил в школу вообще. Была стыдная для меня история, когда я вовремя не сделал то, что должен был, и подвёл других. В общем, такие личные вещи, из-за которых я чувствовал, что мне уже не восстановить так просто свою репутацию. И мне хотелось уйти куда-нибудь и начать всё заново.

Фото: лагерь Кавардак

— Как строился учебный процесс в школе?
— Учебный процесс зависел очень сильно от того, в каком ты оказался классе. Я не знаю, насколько это живо сейчас, но тогда было так: каждый класс образует эксперимент или принадлежит к части эксперимента, так это называлось. Была команда педагогов, которая продумывала учебный план на какой-то период, и этой команде давали большую свободу. Так что разные классы очень по-разному учились. Были учебные планы с элементами вальдорфской системы, кажется. Были парки открытых студий, которые объединяли несколько классов. У нас была популярная методика, которую в нескольких классах одновременно практиковали. Эта методика именно у нас в школе появилась и сформировалась, насколько я знаю, – это обучение через исторические эпохи.  Сначала мы изучали Древний мир. Основная история начиналась с третьего или четвёртого класса. Все предметы были связаны с тем, как древние люди познавали мир. Например, мы писали на литературе подражание Киплингу о том, как всё появилось.

— То есть сначала изучали Киплинга, потом писали подражание?
— Да, наши предметники по-разному это обыгрывали. И заканчивался этот период древних людей выездом за город в ближайший лес. Там устраивали завершающую игру. Мы брали специальные имена, проходили серию испытаний, охотились, приносили огонь, что-то готовили. Охотились с копьями, которые до этого делали на уроках труда. Взрослые сделали нам картонных животных. И самое интересное, мой ключевой экспириенс – ночью, по полчаса сторожили костёр, сменяя друг друга.

— Эта история закончилась игрой и началась новая?
— Да, потом был большой египетский период. Сначала мы много всего изучали – там уже и сложная математика была. Каждый выбирал роль в египетской иерархии. Кто-то был архитектором, кто-то писцом, кто-то жрецом. И потом в рамках этих ролей у нас был экзамен. На трудах в больших мастерских мы делали реквизит. Кто-то мог пойти по ремесленной стезе – у нас была столярная мастерская, была керамическая. За экзамен нам не ставили оценки, до старшей школы оценок не было. В этой игре некое оценивание происходило в виде продвижения при дворе фараона. Наш учитель истории был фараоном и провозглашал нам наши новые должности.

Вообще школа делала упор на универсальные навыки, а не на знания. Поэтому на уроках мы разговаривали, дискутировали и не переживали за конкретные знания до начала подготовки к ЕГЭ, когда это было уже необходимо. И все игры, которые были у нас в параллели, были очень разными. В старших классах была стратегическая настольная игра с элементами компьютерной, её придумал наш историк. Игры подстраивались под наши интересы. Были игры типа «Брейн-ринга», конференции по Месопотамии и Китаю с Индией.

По нечётным годам (или, наоборот, по чётным) устраивалась «деловая игра», когда школа на один или несколько дней становилась городом Тублербургом. У нас были деньги тублеры, была мэрия с департаментами, банк. И частный бизнес, где люди могли предлагать что угодно – открывать кафе или продавать свои поделки, организовывать музеи. В другие годы проводили фестиваль искусств, в котором участвовала вся школа.

— Вам было комфортно в безоценочной среде?
— Да, но мне не с чем сравнить. У нас был процесс самооценки и его культивировали. Иногда использовали мягкую систему оценивания: учитель считал, например, что ты получил четыре ромашки, но ты и сам оценивал свою работу и рассказывал, что про неё думаешь. Было важно, чтобы ученик сам мог отрефлексировать свой путь и оценить его.

— А как вы восприняли переход от безоценочной системы в начальной и средней школе к оценкам в старшей?
— Проблем не было. Мне оценки были не важны, я не переживал по этому поводу. Я и домашние задания никогда не делал, но приходил в школу с большим желанием узнавать новое и работать на уроке. Те, кому были важны оценки, старались и учились на пятёрки. У нас в классе была возможность получить любой уровень образования.

— На чём строились отношения в коллективе? В обычной школе бывает такое разделение – кто-то отличник, у него все списывают, кто-то наоборот. В вашей школе как всё происходило?
— Всё равно складываются образы одноклассников. Все делают что-то, выполняют задания. Конечно, получаешь какое-то представление, кто насколько быстро соображает.

— Во взрослой жизни сейчас вам не мешает то, что не было конкуренции, необходимости добиваться результатов, расталкивать кого-то локтями? Чужое сравнение и оценка не пугают?
— Мне это не мешает. Возможно, мне везёт с работодателями. Возможно, это мой частный случай, непонятно, где чьё влияние. У меня есть и были в школе свои амбиции. И в тех областях, которыми мне нравится заниматься, мне хочется достигать успехов независимо от чужого мнения. А со сравнением — у меня ощущение, что оно обычно в мою пользу.

— Есть что-то, за что вы благодарны этой школе, какие-то конкретные вещи?
— Да, за то, что научили самооценке, рефлексии. Она у меня очень развита, я гиперрефлексивный. Иногда меня даже считают занудой. Но мне нравится, что это позволяет мне быть гибким и меняться в ту сторону, в какую я хочу. Я понимаю или пытаюсь понять, из-за чего произошло какое-то событие в моей жизни, как я на это повлиял. И у меня получается не только знать, но и чувствовать: то, что уже произошло, – произошло, нужно вынести урок, идею, а не страдать.
И второе, за что я благодарен: всё вместе – и школа, и моя семья – так сложили моё мировоззрение, что мне удаётся делать именно то, что мне нравится, всё время.

Фото: Индира Алымкулова

— Когда закончили школу, куда пошли?
— Я тогда не понимал, где я хочу учиться.

— То есть буквально: июнь, конец одиннадцатого класса – и никаких идей?
— Ну, какие-то идеи были, но не более того, так что не хотелось готовиться к экзаменам. Сразу скажу, это не значит, что так было у всех. Некоторые из моих одноклассников сдали по математике и физике ЕГЭ на 99 баллов. Я не готовился и ничего не понимал. Тогда вообще-то как раз выросло поколение, которое появилось во время спада рождаемости и нам достаточно легко было поступать. Но почему-то на тех факультетах, куда я думал, что хочу поступать, было как раз очень мало мест. И я плохо сдал экзамены и не поступил, куда хотел.

— Школа и родители не давили?
— Нет, не давили, все мне доверяли, а я ничего не понимал. Я подал документы в несколько вузов на филологические факультеты, но в один — ещё и на прикладную информатику заодно. Так получилось, я сдавал экзамен по информатике просто из интереса. И я туда тоже подал. И никуда не прошёл, кроме этой странной прикладной информатики.

Первые полтора года там было интересно, были хорошие гуманитарные предметы и классное программирование. Так что на первом и втором курсе я ещё что-то делал, но потом два года вообще не появлялся на занятиях. Получается, в университете я учился до 4 курса. Не понимаю, как это происходило, но у меня был прекрасный декан, который ничего от меня не хотел. Как-то мы договаривались без денег и коньяка. Потом я написал заявление на академический отпуск, ещё год числился в отпуске. Когда я официально вышел из академотпуска, декан умер и все перестали понимать, что со мной делать.

— Чем занимались всё это время, если не учились?
— На втором курсе я почти случайно устроился работать в Студию Лебедева, спустя год с лишним ушёл оттуда, летом поехал в лагерь «Кавардак». И уже четыре года туда езжу. Полтора года работал в «Циферблате», несколько дней в журнале New Times.

— То, что нет диплома, никак не беспокоит?
— Пока что мне это не мешало. Я не могу пойти в общеобразовательную школу педагогом, потому что там нужен диплом. Но даже если я получу корочку своего вуза, я хорошо понимаю, что полноценно учился там только полтора года. То есть я все равно не смогу свою самооценку этим дипломом подкрепить. Вся эта история не про образование. Я допускаю, что однажды захочу получить какое-то внятное образование и сделаю это.

— С плюсами Школы самоопределения более или менее понятно. А какие-то минусы были? Понятно, что не с чем сравнить, но если субъективно?
— Известный минус нашей школы – это проседание матчасти. Но у меня в классе этого не было. Поэтому я лично не вижу минусов, по крайней мере, в рамках своего класса. Совершенно доволен школой. Можно на всё жаловаться: что в детстве не отдали куда-то, не научили играть на скрипке. Но мне всё нравится, я чувствую себя счастливым.

— Своих детей отдали бы в эту школу?
— Да, однозначно. Хотя с той поры многое изменилось по разным причинам, по внутренним и внешним. Мы обсуждали это с выпускниками. Там очень сильное сообщество выпускников и родителей и многие родители тоже выпускники. С какого-то момента ключевой ценностью стало именно то, какие люди собрались в школе.

— Демократия в школе правда была и это реально работало?
— Сначала да. С течением времени работало все хуже и хуже. Про какие-то вещи я знаю только понаслышке, в чём-то участвовал. Два или три раза я состоял в Совете школы, был в Суде чести один или два раза. Когда я уходил, уже было ощущение, что эта система почти никак не работала. Но таким ощущением хвастаются все наши выпускники всех лет, которых я знаю.

— Какие у вас планы, что дальше?
— Я играю в музыкальной группе и сам пишу музыку. Самое интересное, что мне сейчас хочется делать, – записать пластинку. И есть параллельные амбиции — ещё в старшей школе я думал, что смогу быть директором школы и с учителями обсуждал возможность стать учителем. Вообще мне нравится учить кого угодно, и детей и взрослых. Я хочу помогать центру «Кавардак», который создаёт свою школу, а пока пробую свои силы в школе НОС. Там всё встретилось, что мне интересно – и амбиции учителя, и английский язык, который я знаю, и музыка.